ПАРАДОКСЫ СОВРЕМЕННОГО САМОСОЗНАНИЯ

В. В. Марычев

Вопреки ставшему уже общим местом утверждению о культурном хаосе, воцарившемся в нашей стране, вопреки декларируемой растерянности перед утратой прочности бытия, жизнь идет своим чередом. Самые, казалось, экстраординарные события – политические потрясения, военные конфликты, ежедневные маленькие трагедии на улицах наших городов, – втягиваясь в привычный жизненный поток, становятся элементами структуры повседневности.

Можно усмотреть в этой удивительной устойчивости то, что до недавнего времени принято было называть «личной жизнью», в приоритетности ценностей эмпирического бытия – первые симптомы возвращения человека к самому себе. Отказ от гармонически совершенной личности как высшей цели-ценности человеческой жизни, возведение на пьедестал интересов, желаний обычного человека – достижения материального достатка, прочности семейного быта, – может быть, это и есть первые робкие попытки говорить от собственного имени, от первого лица, а не от безликого «Мы»? Действительно, всякое желание охранить себя, свою индивидуальность от внешних посягательств – будь-то коллектив, государство, воля другого человека – сопровождается обострением «чувства „Я”», обострением самосознания. Но способы внутреннего обустройства личности могут быть различными.

В недавний период относительно спокойного течения жизни, встроенности человека в устойчивые социальные структуры, процесс осознания себя, своей уникальности требовал разрушения привычного хода событий, ломки устоявшихся жизненных структур, сопровождающихся осознанием разрыва между уникальностью как бытием личности и небытием как пребыванием в общем. Разрыв с общим мог происходить по-разному: либо это демонстративное размежевание общественной и личной жизни, либо более радикальный путь культуры андеграунда, которая распространялась не только на образ мысли, но и на весь образ жизни. Но в любом случае отстаивание своего «Я» сопровождалось разрушением повседневного хода жизни, пропитанного общим, безликим, небытием – общими лозунгами, ритуальными формами поведения, духовными штампами. Истинная жизнь, жизнь обывателя противопоставлялись друг другу. Философия экзистенциалистской ориентации была духовным ориентиром на этом пути осознания себя.

Сегодня же происходит скорее обратный процесс. Именно наша повседневная жизнь, из которой безвозвратно, кажется, исчезают надоевшие за столько лет указатели, права и обязанности, общие слова, становится гарантом нашей индивидуальности. Если раньше бытие общественное и личное тесно переплетались в жизни отдельного человека, и нужно было усилие, чтобы развести их, отделить друг от друга, то теперь повседневность меняет свою структуру, поворачивается к нам другой стороной. Качество коллективности все менее характеризует жизнь, поведение человека становится более вариативным, непредсказуемым, ему уже не надо «казаться» в процессе общения, на работе, на митинге, он волен самостоятельно выбирать собственную поведенческую нишу, образ жизни и образ мыслей.

Но наши будни не только поднимают обычные житейские радости до уровня личностных ценностей, они также низводят трагическое, ужасное, возвышенное до уровня обыденного. Мы начинаем привыкать к тому, к чему привыкнуть нельзя. Убийства, насилие, открытые проявления национализма, нищета, откровенная порнография уже далеко не всегда ужасают, удивляют, шокируют. Житейская мудрость низводит признаки социального хаоса до уровня простых обстоятельств личного бытия, а иногда – и проявлений этого бытия.

Отстаивание своего «Я», укрепление границ личного бытия приобретается ценой забвения небытия. Но не ведет ли такое снижение трагического пафоса жизни к разрушению личности? Ведь осознание собственной уникальности неотделимо от осознания неповторимости каждого акта жизненной драмы. Безоговорочно принимая условия игры, навязанные нам жизнью, рассматривая все происходящее с нами и другими людьми как нечто обычное, нестрашное, мы невольно опять приписываем себя к общему, опять впускаем небытие в нашу жизнь. Погружение в повседневность оказывается не очень надежной опорой личностного самоутверждения.

Лишенная привычных «стрелок и надписей», ценностных ориентиров повседневная жизнь требует от самого человека внесения в нее устойчивости. Простая формула самосознания, не искушенного в жизнетворчестве, «Я есть Я» может сослужить нам плохую службу. Начиная с утверждения своей уникальности («Я – нечто иное, чем другие»), такой способ осознания себя, постепенно расширяя, обживая мир, делая его более понятным, предполагает следующий шаг – «другие не лучше меня, их жизнь похожа на мою»; затем – «а может, это моя жизнь похожа на их?».

Человек опять погружается в общее, но выраженное не в понятиях, лозунгах, законах, а в общее типичных ситуаций, повторяющихся событий, сходных характеров. Срастание человека с новой повседневностью не происходит стихийно, как это может показаться. Культивируя миф человека, получившего наконец-то возможность проявить свою самость в пространстве свободы, средства массовой информации тут же предлагают нам крючок, на который удобно и так естественно повесить эту свободу. Беря на себя функцию самосознания современного человека, средства массовой информации рисуют портрет нашей души, взглянув на который, как в зеркало, можно понять, что нужно человеку. Однако портрет этот сильно противоречив.

Газеты, журналы, ТВ создают образ россиянина, который любит сильную руку, и одновременно – приверженец демократических вольностей; он собственник, его душа срослась с православной верой, и одновременно он близко к сердцу принимает астрологические прогнозы, предсказания провидцев, не чужд интерес к черной и белой магии; он традиционалист в глубине души, но весьма раскован в словах и делах. Казалось бы, нежизнеспособность этого образа очевидна. Подобно тому, как интересы одной социальной группы не так давно выдавались за общенародный интерес, так и в данном случае разнообразные потребности различных социальных групп одеваются в одежды глубинных потребностей вечного человека.

Но парадокс духовной ситуации нашего времени заключается в том, что этот противоречивый образ имеет определенные шансы быль принятым массовым сознанием. Сплошь и рядом сознание человека как бы проходит мимо очевидных противоречий, не замечает их. Современная мозаичная культура, где функционируют ценности, нормы, идеалы различной направленности, может стать основой мозаичной личности, лишенной цельности, способности к поступку, самостоятельному выбору. Как же совмещаются в нашем сознании столь разнонаправленные ориентации, каковы скрытые приемы сборки деталей, принадлежащих различным механизмам?

Никто не станет отрицать, что удовлетворение первичных, витальных потребностей (в пище, отдыхе, сне, телесном комфорте и др.) – необходимый элемент человеческой жизнедеятельности. Удовлетворение этих потребностей, несмотря на все достижения человеческой культуры, сталкивается порой с непреодолимыми трудностями. Для человека, живущего в постперестроечный период, это положение не нуждается в доказательствах – их нам дает сама жизнь.

Попытаемся мысленно очистить мир современного человека от иных, более сложных потребностей, духовных исканий, идеалов. Горизонт бытия такого индивида сужается до стремления получать удовольствие и избегать страданий. Его не интересуют ни звездное небо, ни душа другого человека, ни собственная душа. Окружающее интересно постольку, поскольку оно способствует удовлетворению потребностей или препятствует этому. «Я» оказывается естественным центром такого мира, объективный мир не обладает для «Я» какой-то определенной структурой; он может быть текуч, изменчив, если эта изменчивость – условие получения удовольствия; может быть неизменен, если именно неизменность оказывается предпосылкой удовлетворения витальных потребностей. Другими словами, такой человек не живет в мире, развивающемся по общим законам, в нем нет случайного и необходимого, частей и целого, формы и содержания. Его мир ситуативен, это мир конкретных ситуаций. В таком мире нет ощущения времени: прошлое уже не существует, ибо потребность может быть удовлетворена только в настоящем; будущее еще не существует, так как ожидания, мечты, проекты находятся за пределами мира витального человека; удовлетворение потребностей сиюминутно. Но сиюминутность не есть настоящее, она не обрамлена прошлым и будущим, настоящее поэтому не распознаваемо в жизненном потоке.

Можно сказать, что в этом мире человек уподобляется ребенку, с удовольствием слушающему одну и ту же сказку несчетное число раз. Это мир бесконечного повторения, мир безвременья. Однако в реальности человек никогда не признается себе в том, что он живет в таком мире. Доминирующее витальное начало камуфлируется, подделывается под иные, социально признанные типы потребностей. Легкость таких переодеваний обусловлена тем, что витальному началу жизненного мира безразличны одежды, в которые оно переодевается. Тяга к постоянству удовлетворения потребностей может осознаваться как идеализация прошлого или как тяготение к устойчивым социальным структурам, к традиционному укладу жизни, как политический консерватизм. Но это лишь квазивремя и квазипространство, это лишь символы стремления к постоянству реализации своего основного жизненного отношения. Мир как бы втягивается в человека, который не дает ему предстать в независимом обличье. Именно потому, что человек желающий принципиально нерефлексивен (оборачивание взгляда внутрь прерывает хотение), он предстает в слитности с тем миром, в котором живет в настоящий момент.

Если основная цель – удовлетворение желания, то каким образом осмысливается ее достижение, как представлена связь человека с миром, в котором заключен объект его желаний? Своеобразие мира гедониста в том, что желание должно удовлетворяться мгновенно, между субъектом и объектом не должно быть свободного промежутка, зазора. Наличие такого промежутка, т. е. отодвигание, отдаление удовлетворения потребности, ожидание уже рассматриваются как нечто, противоположное удовольствию. Человек мира непосредственной жизненности не строит планов, не мечтает, не надеется. Это уже деятельность из другого мира.

Комментарии